Люба Фельдшер - замечательная девочка из моего детства

В Кишиневе восьмидесятых Любовь Фельдшер издала две поэтические книжки – «Почерк дождя» и «Окраина». Третьим сборником стихов – десятилетия спустя – стал «Синий цветок» (Иерусалим, 2011) с посвящением: «Тем, кого я помню и люблю». Тут в адресатах на равных оказываются поэты прошлого и настоящего, воспоминания детства и юности, любимые книги, стихи и песни, старые газеты и желтые листья, василек Шагала и просто василек, «хрупкие души» и облака…

Когда-то давно, в другой жизни, Александр Козмеску гадал по руке нам с Любой. Ей старый писатель предсказал дальнюю дорогу; мне, под мои возмущенные протесты, – вечную привязанность к Кишиневу. «А любовь – там есть про любовь?» – волнуясь, спрашивала Люба.

– Ну конечно есть, – ласково успокаивал Козмеску, глядя не на ладошку, где в причудливый узор судьбы сплетались линии, а в жаждущие глаза.

Любви нам всегда не хватает. Даже тем, кому на роду написано. Даже тем, кто носит такое чудное имя.
Мы не виделись больше двадцати лет. Только переписываемся по Интернету. Да еще мне в руки как-то попал журнал мод, который редактировала Люба. Но и эта страница давно перевернута. Сейчас она свободный художник, сотрудничает с одной из крупнейших русскоязычных газет, куда пишет о знаменитых личностях прошлого и звездах шоу-бизнеса.

На первый взгляд, мою давнюю подругу настигла «сбыча мечт». У нее семья, муж, двое прекрасных детей, живет Люба в волшебном городе Нетании – израильской Ницце…

И с поэтическими публикациями поначалу всё складывалось удачно. Но постепенно литературные проекты, как и контакты, сошли на нет. Теперь Люба общается, да и то в Сети, лишь с Виктором Голковым и Зинаидой Палвановой (она, кстати говоря, редактировала «Синий цветок») – то есть с теми, кого знала до отъезда.
Двадцать лет жизни, изолированной от литературного процесса, никому из пишущей братии не пошли бы на пользу. Всё реже тянуло к поэзии. «Сама не писала много лет. А вот как осталась без работы – пришли стихи. Поэтому книжка маленькая. В общем, это всё, что написалось. Как итог. Был поэт – да исчез. Грустно» (из письма Любови Фельдшер). Порой она приходит к совсем уж неутешительным выводам: «Сегодня здесь поэзия мало кому нужна. На любом языке. А переводы – тем более». Переводчик Люба со стажем, отменного вкуса и качества. Тончайшими красками рисует по-русски шедевры Михая Эминеску и Джордже Баковия – румынского Верлена (столь же труднопереводимого, как и Верлен французский).

В тот вечер в маленьком кафе
Пел исступленно женский голос.
В нём страсть с отчаяньем боролась.
Казалось, небо раскололось.
И гневались цимбалы ссорясь
В тот вечер в маленьком кафе…

Каждое электронное письмо от Любы – это ауканье туда, назад, в том лесу, куда мы никогда не вернемся, потому что его уже нет. «И жив ли тот, и та жива ли…» – пушкинская интонация слишком элегична, чтобы передать ностальгию по временам, когда мы были счастливы и почти беззаботны, и нет слов передать, насколько острей с возрастом бытийное одиночество.

Я девочка. Бант и косичка.
Шары. Первомайский парад.
И странная эта привычка
Подолгу глядеть на закат.
В гостиной поет радиола.
От бабушки пахнет «Кармен».
Подружка, начальная школа,
Наш кот, что не сходит с колен…
…Пожалуйста, не уходите!
Свет в окнах еще не погас.
И рок беспощадных событий,
Быть может, помилует нас.

Эту девочку я помню хорошо. Мы познакомились на творческой олимпиаде школьников. Большинство – взрослые, без пяти минут выпускники. Единственным исключением была шестиклассница из Флорешт, с блестящими глазами, по-детски пухлыми щеками и, как в стихах, с двумя большими капроновыми бантами в темных волосах. Тогда еще нас не развели по «национальным квартирам», и напутствие юным дарованиям по-русски давал молодой и веселый Григоре Виеру. До сих пор помню тогдашние Любочкины стихи:

Расцветают в мае одуванчики,
Маленькие солнышки в траве…

Уже тогда она отличалась вниманием к подробностям, которые многие путают с мелочами жизни. Позже Любовь Фельдшер много раз упрекали в «камерности». Это всё равно как обвинять в камерности камерную музыку. О да, в эпоху прославления «великих строек» отсутствие широкоформатности считалось крупным недостатком. Но, по сути, было присущим ей лирическим свойством, полным интимности и тепла, свойством, которое не изменить, как разрез глаз или форму ушной раковины (о пластических операциях мы в счастливом неведении своём не подозревали).

Даже пять лет в Москве (Люба окончила факультет журналистики МГУ) ничего не испортили в особенном ее даре. Подборки в толстых столичных журналах не заставили флорештскую девочку форсировать голос или, в угоду каким бы то ни было веяниям, петь под чужую дудку, на чужой лад. И в провинциальном Кишиневе она оставалась точно такой же.

От дождя убегали подростки.
Пахли сыростью мокрые доски.
Равнодушно дремала собака
На оранжево-ржавой трубе.
Ничего, как назло, не случалось.
Шелестение струй не кончалось,
И пластинка в зеленом киоске
О трагической пела судьбе.
(«Прощание славянки»).
Годы спустя этот мотив откликнулся в других стихах:
Кристалинская снова поёт
Старомодно и сентиментально
О дожде, о молчанье печальном
И о счастье, что ждёт у ворот.
Было детство, и пела она
То же самое, только когда-то.
Забываются лица и даты,
Ну а песни – на все времена.
Спрячу диск. Не хочу бередить
Постаревшие сердце и душу.
Только голоса не заглушить –
Он звучит, даже если не слушать.

Взгляд, как луч волшебного фонаря, обращается вспять, и оживают картины минувших времен, будь то «пышная еврейская свадьба», где лирическая героиня танцует с отцом, или цыганская магала у вокзала – «сапожник, ювелир, кузнец», как в детской считалочке, или пляж в Пицунде, где Евгений Рейн рассказывает о Бродском. В «венском» цикле прошлое и настоящее встречаются, как «русский, смешанный с немецким, и нечаянный иврит»:

Ничего за окном не увидишь.
Фонари да ненастная мгла.
Мне в немецком мерещится идиш,
Словно я здесь когда-то жила.
Венский штрудель и сладок, и горек.
Над тарелками свечка чадит…
А во сне я увижу пригорок,
Под которым родня моя спит.

Потери – неизбежное следствие зрелого возраста. Умом это понимаешь, но смириться трудно. И снова, как некое заклинание, Люба повторяет:

Никто не уехал, не предал,
Не умер в далекой глуши…

И вместе с тем: «Вс время думаю о тебе, о вашей незнакомой мне жизни. Как бы хотелось поехать, у меня там уже никого не осталось, кроме тебя.Пиши мне, Алла, у меня такая ностальгия, сил нет» (из письма).
Тема двух родин плодотворно разрабатывается многими поэтами, репатриировавшимися в Израиль, в том числе и уже упоминавшимся Виктором Голковым. В понимании Любови Фельдшер жизнь нельзя разрезать надвое – и выбрать какую-то из половинок, а другую забыть или выбросить.

Ничего еще толком не пройдено.
И во сне мне являются вновь
Две страны, две дороги, две родины,
Неотступные боль и любовь.
Стала смутным видением первая.
А вторая, в проеме окна,
Не знакома с весенними вербами,
Суховеями опалена.
Над обеими небо тревожное.
Птичьи крики как перед грозой.
И на первой жизнь полностью прожита,
Но всё длится она на второй.

Между прочим, камерность – это еще и отсутствие пафосности, вычурности и цветистости. Высокая простота, в которую, как в ересь, мечтал впасть Борис Пастернак (и всё-таки он зря переписал себя молодого по вкусам позднего мастерства). Не ищите никаких параллелей. В поэзии, слава Б-гу, нет табели о рангах, нет соревнования, кто громче крикнет, здесь не затеряется и негромкий голос, если есть своя интонация и верность внутреннему компасу (об этом со знанием дела писал Бунин), когда ритм стихов совпадает с собственным дыханием.

Теперь у меня есть по меньшей мере одна библиографическая редкость – книжка Любови Фельдшер. Тоненькая, легкая, как синий цветок, давший ей название и запечатленный на обложке в акварели Юлии Зисман. Словно та самая птица цвета ультрамарин помахала мне крылом и сбросила из поднебесья это маленькое чудо. Поэт никуда не исчез. Он только долго молчал. И под занавес, голосом Иннокентия Смоктуновского из фильма «Берегись автомобиля», произносит:
– Здравствуй, Люба! Я вернулся!
Александра ЮНКО

ОБЛАКА

У хрупких душ повадки облаков –
То ливнем брызнут,
То ударят градом.
Поверьте им,
Побудьте с ними рядом –
Не бойтесь этих призрачных оков.
О сильном, не умеющем рыдать,
О слабом, не скрывающем рыданья,
Я стану думать – словно выбирать…
Дано мне бесконечно выбирать,
Пока не остановится дыханье.

***
В маленьком парке собаки и дети.
Велосипедные спицы мелькают.
Это случается с каждым на свете –
Годы звучат, а потом умолкают.

Я на скамейку присяду в сторонке,
Жизни течение наблюдая.
Словно пришла на меня похоронка
Или беда приключилась другая.

Вновь выпадаю из формул и правил.
В дальнем подъезде мяукает кошка.
Господи! Как ты мне мало оставил.
Благословенна и эта дорожка.
Любовь ФЕЛЬДШЕР